Хронология творчества
Иосифа Бродского
1961
Романс Современная песня Июльское интермеццо Августовские любовники Рождественский романс Проплывают облака Я как Улисс «Бессмертия у смерти не прошу...» «В деревне никто не сходит с ума...» В темноте у окна Петербургский роман «Приходит время сожалений...» «Зачем опять меняемся местами...» «Теперь я уезжаю из Москвы...» Наступает весна «Приходит март. Я сызнова служу...» В письме на Юг Стук Памяти Е. А. Баратынского «Затем, чтоб пустым разговорцем...» Витезслав Незвал «Уезжай, уезжай, уезжай...» Посвящение Глебу Горбовскому Сонет («Мы снова проживаем у залива...») «Мне говорят, что нужно уезжать...» «Воротишься на родину. Ну что ж...» «Люби проездом родину друзей...» Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона Васильевский остров «Одинокий проходит в переулке притихшем...» Три главы Упражнение в конформизме «Нет, Филомена, прости;...» Самому себе Шествие Гость
1962
Свадебные стихи «...Мой голос, торопливый и неясный...» Письмо к А. Д. Сонет («Прошёл январь за окнами тюрьмы...») «Я обнял эти плечи и взглянул...» «Прошёл сквозь монастырский сад...» Стансы городу «Ни тоски, ни любви, ни печали...» Диалог Инструкция опечаленным «Под вечер он видит, застывши в дверях...» А. А. Ахматовой «За церквами, садами, театрами...» Явление стиха «Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка» «В тот вечер возле нашего огня...» Дорогому Д. Б. Отрывок «Всё чуждо в доме новому жильцу...» «Пограничной водой наливается куст...» «Я шёл сквозь рощу, думая о том...» «Откуда к нам пришла зима...» «Топилась печь. Огонь дрожал во тьме...» «Уже три месяца подряд...» «Когда подойдёт к изголовью...» Загадка ангелу Крик в Шереметьево «Я памятник воздвиг себе иной!...» «Мы вышли с почты прямо на канал...» На титульном листе «Огонь, ты слышишь, начал угасать...» «Они вдвоём глядят в соседний сад...» От окраины к центру Притча Сонет («Я снова слышу голос твой тоскливый...») «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам...» «Не то Вам говорю, не то...» «Что ветру говорят кусты...» «Стог сена и загон овечий...» Стекло В семейный альбом «Вдоль тёмно-жёлтых квартир...» «Чёрные города...» Холмы Ex Oriente «В шесть часов под Новый год...» Кот Самсон Слон и Маруська Баллада о маленьком буксире «Эстонские деревья озабоченно...» Ночной полёт Зофья Сонет («Великий Гектор стрелами убит...»)
1964
Новый год на Канатчиковой даче «Садовник в ватнике, как дрозд...» «Ветер оставил лес...» Обоз Песни счастливой зимы Рождество 1963 года Письма к стене «Нет, Филомела, прости:...» Воронья песня Инструкция заключённому «В феврале далеко до весны...» «В одиночке желание спать...» Перед прогулкой по камере С грустью и нежностью «Сжимающий пайку изгнанья...» Иллюстрация В распутицу Развивая Крылова Малиновка «Ночь. Камера. Волчок...» «Колючей проволоки лира...» Для школьного возраста «Звезда блестит, но ты далека...» «Забор пронзил подмёрзший наст...» «В деревне, затерявшейся в лесах...» К Северному краю Отрывок «Твой локон не свивается в кольцо...» «К семейному альбому прикоснись...» «Не знает небесный снаряд...» «Дни бегут надо мной...» «Дом тучами придавлен до земли...» Сонетик Настеньке Томашевской «Как тюремный засов...» «Колесник умер, бондарь...» «Отскакивает мгла...» «Осенью из гнезда...» «А. Буров — тракторист — и я...» Румянцевой победам Сонет («Прислушиваясь к грозным голосам...») Псковский реестр Новые стансы к Августе Орфей и Артемида Гвоздика «Деревья в моём окне, в деревянном окне...» «Тебе, когда мой голос отзвучит...» Письмо в бутылке (Entertainment for Mary) «Оставив простодушного скупца...» «Всё дальше от твоей страны...» «Сокол ясный, головы...» «Брожу в редеющем лесу...» На отъезд гостя Северная почта Сонет («Ты, Муза, недоверчива к любви...») Колыбельная («Зимний вечер лампу жжёт...») Песня «Он знал, что эта боль в плече...» Отрывок Отрывок «Пришла зима, и все, кто мог лететь...» Народ Настеньке Томашевской в Крым «Смотритель лесов, болот...» Услышу и отзовусь Сонет («Выбрасывая на берег словарь...») Прощальная ода Чаша со змейкою Einem alten Architekten in Rom
Я делаю из себя человека
  • 1957
  • 1958
  • 1959
  • 1960
  • 1961
  • 1962
В северной деревне
  • 1963
  • 1964
  • 1965
Конец прекрасной эпохи
  • 1966
  • 1967
  • 1968
  • 1969
  • 196*
  • 1970
  • 1971
Продолжение пространства
  • 1972
  • 1973
  • 1974
  • 1975
  • 1976
Американский гражданин
  • 1977
  • 1978
  • 1980
  • 1981
  • 1982
  • 1983
  • 1984
  • 1985
  • 1986
Развалины геометрии
  • 1987
  • 1988
  • 1989
  • 1990
  • 1991
  • 1992
  • 1993
  • 1994
  • 1995
  • 1996

Шествие

Часть первая

Пора давно за всё благодарить,
за всё, что невозможно подарить.
Когда-нибудь кому-нибудь из вас
и улыбнуться, словно в первый раз.
В твоих дверях, ушедшая любовь,
но невозможно улыбнуться вновь.

— Прощай, прощай, — шепчу я на ходу,
среди знакомых улиц вновь иду,
подрагивают стёкла надо мной,
растёт вдали привычный гул дневной,
и в подворотнях гасятся огни.
— Прощай, любовь, когда-нибудь звони.

Так оглянись когда-нибудь назад:
стоят дома в прищуренных глазах,
и мимо них уже который год
по тротуарам шествие идёт.

1

Вот Арлекин толкает свой возок,
и каплет пот на уличный песок,
и Коломбина машет из возка.
А вот скрипач, в руках его тоска
и несколько монет. Таков скрипач.
А рядом с ним вышагивает Плач,
Плач комнаты и улицы в пальто,
блестящих проносящихся авто.
Плач всех людей. А рядом с ним Поэт,
давно не брит и кое-как одет
и голоден, его колотит дрожь.
А меж домами льётся серый дождь,
свисают с подоконников цветы,
а там внизу вышагиваешь ты.
Вот шествие по улицам идёт,
и кое-кто в полголоса поёт,
а кое-кто поглядывает вверх,
а кое-кто поругивает век,
как, например, усталый человек.
И шум дождя и вспышки сигарет,
шаги и шорох утренних газет,
и шелест непроглаженных штанин
(неплохо ведь в рейтузах, Арлекин),
и звяканье оставшихся монет,
и тени их идут за ними вслед.

Любите тех, кто прожил жизнь впотьмах
и не оставил по себе бумаг
и памяти, какой уж ни на есть,
не помышлял о перемене мест,
кто прожил жизнь, однако же не став
ни жертвой, ни участником забав,
в процессию по случаю попав.
Таков Герой. В поэме он молчит,
не говорит, не шепчет, не кричит,
прислушиваясь к возгласам других,
не совершает действий никаких.
Я попытаюсь вас увлечь игрой:
никем незамечаемый порой,
запомните, присутствует герой.

2

Вот шествие по улицам идёт.
Вот ковыляет Мышкин-идиот
в накидке, над панелью наклонясь.
— Как поживаете теперь, любезный князь?
Теперь сентябрь — и новая зима
ещё не одного сведёт с ума.
Ах, милый, успокойтесь, наконец.
Вон позади вышагивает лжец,
посажена изящно голова,
лежат во рту великие слова,
а рядом с ним, закончивший поход,
неустрашимый рацарь Дон-Кихот
беседует с Торговцем о сукне
и о судьбе. Ах, по моей вине
вам предстаёт ужасная толпа,
рябит в глазах, затея так глупа,
но всё не зря. Вот книжка на столе
весь разговорник о добре и зле
свести к себе не самый тяжкий труд,
наверняка тебя не заберут.
Поставь на стол в стакан букетик зла,
найди в толпе фигуру Короля,
забытых королей на свете тьма,
сейчас сентябрь, потом придёт зима.
Процессия по улице идёт,
и дождь среди домов угрюмо льёт,
вот человек, бог знает чем согрет,
вот человек — за пару сигарет
он вам раскроет честности секрет,
кто хочет, тот послушает рассказ.
Честняга — так зовут его у нас.
Представить вам осмеливаюсь я
Принц-Гамлета, любезные друзья,
(у нас компания — всё принцы да князья).
Осмелюсь полагать, за триста лет,
принц Гамлет, вы придумали ответ
и вы его изложите. Идёт?
Процессия по улице бредёт
и кажется, что дождь уже ослаб,
маячит пестрота одежд и шляп,
принц Гамлет в землю устремляет взор,
Честняге на ухо бормочет Вор,
но гонит Вора Честности пример,
(простите, Вор, представить не успел).
Вот шествие по улице идёт.
И дождь уже совсем перестаёт,
не может же он литься целый век.
Заметьте: вот Счастливый Человек
с обычною улыбкой на устах.
— Чему вы улыбнулись? — Просто так.
Любовники идут из-за угла,
белеют обнажённые тела,
в холодной мгле навеки обнялись.
И губы побледневшие слились,
всё та же ночь у них в глазах пустых,
навеки обнялись, навек застыв,
в холодной мгле белеют их тела,
прошла ли жизнь или любовь прошла.
Стекают вниз вода и белый свет
с любовников, которых нет.
Ступай, ступай, печальное перо,
куда бы ты меня не привело
болтливое, худое ремесло,
в любой воде плещи, мое весло.
Так зарисует пару новых морд:
вот Крысолов из Гаммельна и Чёрт,
опять в плаще и чуточку рогат,
но, как всегда, на выдумки богат.

3

Достаточно. Теперь остановлюсь.
Такой сумбур, что я не удивлюсь,
найдя свои стихи среди газет,
отправленных читателем в клозет,
самих читателей, объятых сном.

Поговорим о чём-нибудь ином.
Как бесконечно шествие людей,
как заунывно пение дождей
среди домов, а человек озяб,
маячит пестрота одежд и шляп,
и тени их идут за ними вслед,
и шум шагов и шорох сигарет,
и дождь всё льётся, льётся без конца
на Крысолова, Принца и Лжеца,
на Короля, на Вора и на Плач,
и прячет скрипку под пальто Скрипач.
И на Честнягу чёрт накинул плащ.
Усталый Человек закрыл глаза,
и брызги с Дон-Кихотова таза
летят на Арлекина, Арлекин
Торговцу кофту протянул — накинь.
Счастливец поднимает чёрный зонт,
Поэт потухший поднимает взор
и воротник, князь Мышкин — идиот
склонился над панелью: кашель бьёт,
процессия по улице идёт,
и дождь, чуть прекратившийся на миг,
стекает вниз с любовников нагих.

Вот так всегда — когда ни оглянись,
проходит за спиной толпою жизнь,
неведомая, странная подчас,
где смерть приходит словно в первый раз
и где никто-никто не знает нас.
Прислушайся — ты слышишь ровный шум,
быть может, это гул тяжёлых дум,
а, может, гул обычных новостей,
а, может быть, — печальный хор страстей.

4

Романс Арлекина

По всякой земле
балаганчик везу,
а что я видал на своём веку:
кусочек плоти бредёт внизу,
кусочек металла летит наверху.

За веком век, за веком век
ложится в землю любой человек,
несчастлив и счастлив
зол и влюблен,
лежит под землей не один миллион.
Жалей себя, пожалей себя,
одни говорят — умирай за них,
Иногда судьба,
иногда стрельба,
иногда по любви, иногда из-за книг.

Ах, будь к себе и другим неплох,
может тебя и помилует бог,
однако, ты ввысь не особо стремись,
ведь смерть — это жизнь, и жизнь — это жизнь!

По тёмной земле балаганчик везу,
а что я видал на своём веку,
кусочек плоти бредёт внизу,
кусочек металла летит наверху.

5

Романс Коломбины

Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,
так мало говорит,
мой Арлекин чуть-чуть хитрец,
хотя простак на вид,
ах, Арлекину моему
успех и слава ни к чему,
одна любовь ему нужна,
а я его жена.

Он разрешит любой вопрос,
хотя на вид простак,
на самом деле он не прост,
мой Арлекин — чудак.
Увы, он сложный человек,
но главная беда,
что слишком часто смотрит вверх
в последние года.

А в небесах летят, летят,
летят во все концы,
а в небесах свистят, свистят
безумные птенцы,
и белый свет, железный свист
я вижу из окна
ах, боже мой, как много птиц,
а жизнь всего одна.

Мой Арлекин чуть-чуть мудрец,
хотя простак на вид,
— Нам скоро всем придёт конец —
вот так он говорит,
мой Арлекин хитрец, простак,
привык к любым вещам,
он что-то ищет в небесах
и плачет по ночам.

Я Коломбина, я жена,
я езжу вслед за ним,
свеча в фургоне зажжена,
нам хорошо одним,
в вечернем небе высоко
Птенцы, и я смотрю.
Но что-то в этом от того,
чего я не люблю.

Проходят дни, проходят дни
вдоль городов и сёл,
мелькают новые огни
и музыка и сор,
и в этих сёлах, городах
я коврик выношу,
и муж мой ходит на руках,
а я опять пляшу.

На всей земле, на всей земле
не так уж много мест,
вот Петроград шумит во мгле,
в который раз мы здесь.
Он Арлекина моего
в свою уводит мглу.
Но что-то в этом от того,
чего я не люблю.

Сожми виски, сожми виски,
сотри огонь с лица,
да, что-то в этом от тоски,
которой нет конца!
Мы в этом мире на столе
совсем чуть-чуть берём.
Мы едем, едем по земле,
Покуда не умрем.

Романс Поэта

Как нравится тебе моя любовь,
печаль моя с цветами в стороне,
как нравится оказываться вновь
с любовью на войне, как на войне.

Как нравится писать мне об одном,
входить в свой дом, как славно одному,
как нравится мне громко плакать днём,
кричать по телефону твоему:

— Как нравится тебе моя любовь,
как в сторону я снова отхожу,
как нравится печаль моя и боль
всех дней моих, покуда я дышу.

Так что ещё, так что мне целовать,
как одному на свете танцевать,
как хорошо плясать тебе уже,
покуда слёзы плещутся в душе.

Всё мальчиком по жизни, всё юнцом
с разбитым жизнерадостным лицом,
ты кружишься сквозь лучшие года,
в руке платочек — надпись — «никогда».

И жизнь, как смерть случайна и легка!
Так выбери одно наверняка,
так выбери, с чем жизнь тебе сравнить,
так выбери, где голову склонить.

Всё мальчиком по жизни, а любовь,
без устали, без устали пляши,
по комнатам расплёскивая вновь,
расплёскивая боль своей души.

7

Комментарии

Вот наш поэт, ещё не слишком стар,
он говорит неправду, он устал
от улочек ночных, их адресов,
пугающих предутренних часов,
от шороха дождя о диабаз.
От редких, но недружелюбных глаз,
от рёва проносящихся машин,
от силуэтов горестных мужчин
здесь в сумраке от невесёлых слов,
от нелюбви, от беспокойных снов,
Бог знает от чего. И от себя.
Он говорит: — Судьба моя, судьба
брести всю жизнь по улицам другим
куда-нибудь к друзьям недорогим,
а, может быть, домой, сквозь новый дождь
и ощущать реку, стекло и дрожь
худой листвы, идти, идти назад,
знакомый и обшарканный фасад,
вот здесь опять под вечер оживать
и с новой жизнью жизнь свою сшивать.

Все таковы. Да, все слова, стихи,
вы бродите средь нас, как чужаки,
но в то же время близкие друзья:
любить нельзя и умирать нельзя,
но что-нибудь останется от нас, —
хотя б любовь, хотя б в последний раз,
а, может быть обыденная грусть,
а, может быть, одни названья чувств.

Вперёд, друзья. Вперёд. Adieu, tristesse.
Поговорим о переменах мест,
поговорим о нравах тех округ,
где нету нас, но побывал наш друг —
печальный парень, рыцарь, доброхот,
известный нам идальго Дон-Кихот.

8

Романс Дон-Кихота

Копьё моё, копьё моё, копьё
оружие, имущество моё,
могущество моё таится в нём,
я странствую по-прежнему с копьём,
как хорошо сегодня нам вдвоём.

О чём же я. Ах, эти города,
по переулкам грязная вода,
там ничего особого, о да,
немало богачей встречаю я,
но нет ни у кого из них копья!

Копьё моё, копьё моё, копьё,
имущество, могущество моё,
мы странствуем по-прежнему вдвоём.
когда-нибудь, кого-нибудь убьём,
я странствую, я странствую с копьём.

Что города с бутылками вина,
к ним близится великая война,
безликая беда и чья вина,
что городам так славно повезло,
как тень людей — неуязвимо зло!

Так что же ты теперь, моё копьё,
имущество моё, дитя моё,
неужто я гляжу в последний раз,
кончается мой маленький рассказ,
греми на голове, мой бедный таз!

Отныне одному из нас конец!
Прощай, прощай, о Санчо, мой мудрец,
прощайте все, я больше не могу,
блестит мой таз, как ангельский венец,
по улице с несчастьями бегу.

9

Комментарии

Смешной романс. Да, все мы таковы —
страдальцы торопливые, увы,
ведь мужество смешно, забавен страх,
пойди пойми, над чем смеётся век,
о, как тебе неловко, человек.

Так где-то на рассвете, в сентябре
бредёшь в громадном проходном дворе.
Чуть моросит за чугуном ворот,
сухой рукой ты вытираешь рот
и вот выходишь на пустой проспект
и вдоль витрин и вымокших газет
вдоль фонарей, оград, за поворот
всё дальше ты уходишь от ворот,
в которых все живут твои друзья,
которых ни любить, ни гнать нельзя.
Всё дальше, дальше ты. И на углу
сворачиваешь в утреннюю мглу.
Ступай, ступай. И думай о себе
в твоей судьбе как и в любой судьбе
переплелись, как тёплые тела,
твои дела и не твои дела
с настойчивой усталостью души.
Ты слышишь эту песенку в тиши:

Вперёд-вперёд, отечество мое,
куда нас гонит храброе жульё,
куда нас гонит злобный стук идей
и хор апоплексических вождей.

Вперёд-вперёд, за нами правота,
вперёд-вперёд, как наша жизнь верна,
вперёд-вперёд, не жалко живота,
привет тебе, счастливая война.

Вперёд-вперёд, за радиожраньем,
вперёд-вперёд, мы лучше всех живём,
весь белый свет мы слопаем живьём,
хранимые лысеющим жульём,

хвала тебе, прелестный белый свет,
хвала тебе, удачная война,
вот я из тех, которым места нет,
рассчитывай не слишком на меня.

Прощай, прощай, когда-нибудь умру,
а ты, сосед, когда-нибудь ответь
Лжецу, который делает игру,
когда тебе понадобится смерть.

Ты слышишь эту песенку в тиши.
Иди, иди, пройти квартал спеши.
ступай, ступай, быстрее проходи,
ступай, ступай, весь город впереди.
Ступай, ступай, начнётся скоро день
твоих и не твоих поспешных дел.
Вот так всегда — здесь время вдаль идёт,
а кто-то в стороне о нем поёт.
Ступай, ступай, быстрее проходи,
иди, иди, весь город впереди.
Ещё на день, там возникает жизнь,
но к шествию ты присоединись,
а если надо — будешь впереди,
квартал с поющим песню обойди.

10

Баллада и романс Лжеца

Не в новость ложь и искренность не в новость,
попробуйте послушать эту повесть
о горестной истории Лжеца, —
балладу без счастливого конца.

Баллада Лжеца

Не в новость ложь и искренность не в новость,
какую маску надевает совесть
на старый лик, в каком она наряде
появится сегодня в маскараде,
Бог ведает. Послушайте балладу,
но разделите нежность и браваду,

реальные событья с чудесами, —
всё это вы проделаете сами.
Придётся покорпеть с моим рассказом,
ваш разум будет заходить за разум,
что в общем для меня одно и то же.
Потрудитесь. Но истина дороже.

Я шёл по переулку / по проспекту,
как ножницы — шаги / как по бумаге
вышагиваю я / шагает Некто
средь бела дня / наоборот — во мраке.

И вновь благоухали анемоны,
выкрикивали птицы над базарами,
гудели привокзальные колонны,
но я-то проходил среди развалин.

И господи, что виделось, что было,
как новая весна меня ловила,
и новым колесом автомобиля
меня на переулочках давила.

И новая весна уже лежала,
любовника ногами окружала
и шарила белёсыми руками
и взмахивала тонкими кругами.

Благословен приятель победивший,
благословен удачливый мужчина,
благословен любовник, придавивший
ногой весну, соперника — машиной!

Лови, лови, лови меня на слове,
что в улице средь солнца и метели,
что во сто крат лежащий в луже крови
счастливее лежащего в постели.

Слова Лжеца — вы скажете. Ну что же.
Я щеголяю выдумкой и ложью,
лжецу всегда несчастия дороже:
они на правду более похожи.

Романс Лжеца

Актёр изображает жизнь и смерть,
натягивает бороду, парик.

Попробуйте однажды умереть! —
знакомый лжец открыто говорит.

Он вечно продолжает свой рассказ,
вы — вечно норовите улизнуть.
Заметив вас, он хочет всякий раз
о вашей жизни что-нибудь сболтнуть.

Он вводит вас в какой-то странный мир
сквозь комнаты дремучие, иль лес,
он прячется за окнами квартир,
выкрикивает издали: Я здесь!

Всё правильно. Вы чувствуете страх,
всё правильно. — Вы прячете свой взор,
вы шепчете во след ему — дурак,
бормочете — всё глупости и вздор.

Друзья мои, я вам в лицо смотрю,
друзья мои, а всё колотит дрожь,
друзья мои, я правду говорю,
но дьявольски похожую на ложь.

11

Комментарий

Шаги и шорох утренних газет,
и шум дождя и вспышки сигарет,
и утреннего света пелена,
пустые тени пасмурного дня,
и ложь и правда, что-нибудь возьми,
что движет невесёлыми людьми.
Ты чувствуешь всё чаще в сентябре,
что все мы приближаемся к поре
безмерной одинокости души,
когда дела всё также хороши,
когда всё также искренни слова
и помыслы, но прежние права,
которые ты выдержал в любви
к своим друзьям, — зови их, не зови,
звони им — начинают увядать
и больше не отрадно увидать
в иной зиме такой знакомый след,
в знакомых новых тот же вечный свет.

Ты облетаешь, дерево любви.
моей не задевая головы,
слетают листья к замерзшей земле,
к моим ногам, расставленным во мгле,
ты всё шумишь и шум твой не ослаб,
но вижу я в ветвях твоих октябрь,
всё кажется — кого-то ты зовёшь,
но с новою весною оживёшь.
Да, многое дала тебе любовь,
теперь вовеки не получишь вновь
такой же свет, хоть до смерти ищи
другую жизнь, как новый хлеб души.

Да, о Лжеце. Там современный слог
и лёгкий крик, но не возьму я в толк,
зачем он так не сдержан на язык,
ведь он-то уже понял и привык
к тому, — хоть это дьявольски смешно, —
что ложь и правда кажется одно,
что лживые и честные слова
одна изобретает голова,
одни уста способны их сказать,
чему же предпочтенье оказать?
Как мало смысла в искренних словах,
цените ложь за равенство в правах
с правдивостью, за минимум возни,
а искренность — за привкус новизны.
Всего не понимая до конца
я целиком на стороне Лжеца.
Моё повествование, вперёд.
вот шествие по улицам идёт,
и кто-то в переулках отстаёт,
и дождь над головами льёт и льёт.
Какая беспредельная тоска,
стирая струйки с влажного виска,
взглянуть наверх среди обвисших шляп
и увидать разверзшуюся хлябь
дневных небес и то же — впереди.
Не всё ль равно, куда, мой друг, иди,
прижмись, прижмись к соседу своему,
всё хуже и всё лучше потому
в такую же погоду одному.
Так наступает иногда предел
любым страстям, и думаешь, — удел
единственный, а всё-таки не твой
вот так брести с печальною толпой
и лужу обходить у фонаря,
и вдруг понять, что столько прожил зря,
что больше никогда не наверстать,
и где-то от процессии отстать.
И как всегда твой утомлённый ум
задержит исполненье новых дум.
когда б ни оказался ты в толпе,
я всё равно не удивлюсь тебе.
пусть говорит Усталый Человек.
чего мне ждать от этаких калек.
Опять пойдут неловкие стихи,
чуть-чуть литературщины, тоски.
Когда-нибудь коснёшься тех же мук,
и городских элегий новый звук
опять взлетит. Ну вот и цель и хлеб:
к своим шагам примеривать их цепь,
к свой судьбе и поперёк и вдоль
у всех у них одна и та же боль.

12

Городская элегия
(романс Усталого Человека)

Осенний сумрак листья шевелит
и новыми газетами белеет,
и цинковыми урнами сереет,
и облаком над городом царит
и на мосту троллейбус тарахтит,
вдали река прерывисто светлеет,
и аленький комок в тебе болеет
и маленькими залпами палит.

И снова наступает забытьё,
и льётся свет от лампы до бумаги,
глядят в окно на странное житьё
пугающие уличные знаки.
Комком бумажным катится твой век
вдоль подворотен, вдоль по диабазу
и в закоулках пропадает сразу.
А ты смотри, ты всё смотри наверх.

Хоть что-нибудь увидишь в небесах,
за новыми заметишь облаками ...

Как страшно обнаружить на часах
всю жизнь свою с разжатыми руками
и вот понять: она — нам забытьё,
что не прожив её четвёртой части,
и вовсе отказаться от неё.

13

Комментарий

Читатель мой, куда ты запропал.
Ты пару монологов переспал,
теперь ты посвежел, сидишь, остришь,
а вечером за преф или за бридж,
от нового романса улизнёшь,
конечно, если раньше не заснёшь.
Так, видимо, угоднее судьбе,
о чём же говорю я, о себе?
Пожалуй, нет. Привычно говорю,
ведь я и сам немногое дарю,
привычно хлопочу: читатель где!
И кажется читаю в пустоте.

Горюй, горюй, попробуем сберечь
всех персонажей сбивчивую речь,
что легче, чем сулить и обещать,
чем автора с героями смешать,
чем вздрагивая, хныкая, сопя,
в других искать и находить себя.
Горюй, горюй, сквозь наши времена
плывут и проплывают имена
других людей, которых нам не знать,
которым суждено нас обогнать
хотя бы потому, что и для нас
трудней любить всё больше каждый раз.

Итак, за сценой нарастает джаз,
и красные софиты в три луча
выносят к рампе песню скрипача.

14

Романс Скрипача

Тогда, когда любовей с нами нет,
тогда, когда от холода горбат,
достань из чемодана пистолет,
достань и волоки его в ломбард.

Купи на эти деньги патефон
и где-нибудь на свете потанцуй,
(в затылке нарастает перезвон)
ах, ручку патефона поцелуй.

Па — 
слушайте совета скрипача,
как следует стреляться сгоряча:
не в голову, а около плеча!
Живите только плача и крича!

На блюдечке я сердце понесу
и где-нибудь оставлю во дворе.
Друзья, ах догадайтесь по лицу,
что сердце не отыщется в дыре,

Про —
деланной на розовой груди,
и только патефоны впереди,
и только струны — струны, провода,
и только в горле красная вода.

15

Комментарий

Он отнимает скрипку от плеча.
Друзья, благодарите скрипача.
так завернём в бумажку пятаки
и — в форточку. И взмах его руки
на дне двора беспомощно мелькнёт,
он медленно наклонится, вздохнёт
и, растянув в полуулыбке рот,
упавшие монетки подберёт.

Вот вспоминай года после войны.
По всем дворам скитаются они,
и музыка ползёт вдоль тёмных стен
то дважды в день, а то и трижды в день.
Свистят, свистят весь день смычки калек,
как будто наступает новый век.
Сплошное пенье, скрипки, кутерьма,
и струнами опутаны дома,
и все смычки военные свистят,
и пятаки по воздуху летят.

Как учит нас столетье выбирать
тот возраст, где удачней умирать,
где целый дом роняет из окна,
тот возраст, где кончается война,
тот возраст, где ты шествовал меж пуль.
И голову просовываешь в нуль,
просовываешь новую тоску
в нуль с хвостиком, а хвостик — к потолку.

Но где они, куда они ушли?
И где твои слова их не нашли?
Ведь это всё звучало не вчера,
и, слыша только со двора,
сквозь эти дни всё рушится вода.
К каким делам мы перешли тогда?

Была ли это правда или ложь,
теперь наверняка не разберёшь,
но кто-то был правдив, а кто-то лжив,
но кто-то застрелился, кто-то жив,
а кто играет до сих пор в кино,
но остальные умерли давно.
Но был другой — таким и нужно быть —
кто ухитрился обо всём забыть,
своей игрой столовые пленяв.

Живи, живи, мы встретимся на днях.

Живи в послевоенных городах,
играй в столовых, вечером — в садах,
играй, играй провинциальный вальс
и мальчикам подмигивай — для вас
твой день пройдёт, мелькнёт, как лёгкий тур
среди смычков, огней, клавиатур,
провинциальный клён прошелестит,
и женщина знакомая простит,
и Бог простит бездумный краткий век
военных и заслуженных калек,
и ты уйдёшь, не задолжав за хлеб,
но искус у окна преодолев...

16

И продолжать осмеливаюсь я.
Вперёд, моя громоздкая ладья,
читатель мой, медлительность прости,
мне одному приходится грести.

Вот Арлекин в проулок повернул,
а Лжец Поэту ловко подмигнул
и за руку схватил, повлёк в проход,
за ними увязался Дон-Кихот.
И вот они уже у входа в бар.
Усталый Человек на тротуар
бессильно опустился и заснул,
а дождь всё лил, и разносился гул
дневных забот. Скрипач висел в петле.

А мы поговорим о Короле.

17

Баллада о Короле

Жил-был Король, жил-был Король,
он храбрый был, как лев.
Жил-был Король, жил-был Король,
король без Королев.
Он, кроме хлеба, ничего
не ел, не пил вина,
одна отрада у него
была: война, война.

И день и ночь в седле, в седле,
и день и ночь с мечом,
он мчался, мчался по земле,
и кровь лилась ручьём
за ним, за ним, а впереди
рассветный ореол,
и на закованной груди
во мгле мерцал орёл.

Летели дни, неслись года,
он не смыкал очей,
о, что гнало его туда,
где вечный лязг мечей,
о, что гнало его в поход,
вперёд, как лошадь — плеть.
О, что гнало его вперёд
искать огонь и смерть.
И сеять гибель каждый раз,
топтать чужой посев...

То было что-то выше нас,
то было выше всех.

Ответь, ответь, найди ответ,
тотчас его забудь,
ответь, ответь, найди ответ,
но сам таким не будь.
Он пред врагами честь свою
и шпагу не сложил,
он жизнь свою сложил в бою,
он жизнь свою прожил!

Гони коней, гони коней,
богатство, смерть и власть,
но что на свете есть сильней,
но что сильней, чем страсть.
враги поймут, глупцы простят,
а кто заучит роль,
тот страстотерпец, тот солдат,
солдат, мертвец, король.

Простись, простись, простимся с ним,
простимся, чья вина,
что тишь да гладь нужна одним,
другим нужна война,
д дробь копыт и жизни дробь,
походные костры,
одним — удар земли о гроб,
другим — кларнет зари.

Романс Короля

— Памятью убитых, памятью всех,
если незабытых, так всё же без вех,
лежащих беззлобно, пусты уста,
без песенки надгробной, без креста.

Я-то уж, наверно ею не храним,
кто-нибудь манерно плачет по ним,
плачет, поминает, земля в горсти,
меня проклинает. Господи, прости.

Но нет мне изгнанья ни в рай ни в ад,
долгое дознанье, кто виноват,
дело-то простое, гора костей,
господи, не стоит судить людей.

Ежели ты выжил, — садись на коня,
что-то было выше, выше меня,
я-то проезжаю в предел к огню,
я-то продолжаю свою войну.

Я-то проезжаю. В конце — одно.
Я-то продолжаю, не всё ли равно,
всё-то на свете в говне, в огне,
саксофоны смерти поют по мне.

Радость или злобу сотри с лица,
орлик, мой, Орлик, крылья на груди,
жизни и смерти нет конца,
где-нибудь на свете лети, лети.

18

Комментарий

Как нравится романс его тебе?
Гадай, как оказался он в толпе,
но только слишком в дебри не залезь,
и в самом деле, что он делал здесь,
среди дождя, гудков автомашин,
кто может быть здесь более чужим,
среди обвисших канотье, манжет,
и старых пузырящихся газет,
чем вылезший на монотонный фон
несчастливый, смятённый солдафон.

Кошмар столетья — ядерный грибок,
но мы привыкли к топоту сапог,
привыкли к ограниченной еде,
годами лишь на хлебе и воде,
иного ничего не бравши в рот,
мы умудрялись продолжать свой род,
твердили генералов имена,
и модно хаки в наши времена,
всегда и терпеливы и скромны,
мы жили от войны и до войны,
от маленькой войны и до большой,
мы все в крови — своей или чужой.
Не привыкать, вот взрыв издалека.
Ещё планета слишком велика
и нелегко всё то, что нам грозит,
не только осознать — вообразить.

Но оборву. Я далеко залез.
политика. Какой-то тёмный лес.
И жизнь, и смерть, и скука до небес.

Что далее? О, далее — зима.
Пока пишу остывшие дома.
На кухнях заворачивают кран,
прокладывают вату между рам,
теперь ты домосед и звездочёт.
Октябрьский воздух в форточки течёт,
к зиме, к зиме всё движется в умах.
и я гляжу, как за церковным садом
железо крыш на выцветших домах
волнуется, готовясь к снегопадам.

Читатель мой, сентябрь миновал,
и я всё больше чувствую провал
меж временем, что движется бегом,
меж временем — и собственным стихом.
Читатель мой, ты так нетерпелив,
но скоро мы устроим перерыв,
и ты опять приляжешь на кровать,
а, может быть, пойдёшь потанцевать.
Читатель мой, любитель перемен,
ты слшком много требуешь взамен
поспешного вниманья твоего.
И мне не остаётся ничего,
как выдумать какой-то новый ход,
чтоб избежать обилия невзгод,
полна которых косвенная речь,
всё для того, чтобы тебя увлечь.
Что далее. Известная игра.
Я продолжаю. Начали. Пора.
Нравоучений целая гора
из детективной песенки Вора.

19

Романс Вора

— Откуда взять, откуда взять.
Куда потом сложить.
Рукою в глаз, коленкой в зад,
и так всю жизнь прожить.

И день бежит, и дождь идёт,
во мгле летит авто,
и кто-то жизнь у нас крадёт,
но непонятно, кто.

Держи, лови, вперёд, назад
подонок, сука, тать!
Отсюда взять, оттуда взять
куда потом продать.

Звонки, гудки, свистки, дела,
в конце всего — погост,
и смерть пришла, и жизнь прошла,
как будто псу под хвост.

Свистеть щеглом и сыто жить,
а также лезть в ярмо,
потом и то, и то сложить
и получить дерьмо.

И льётся дождь, и град летит,
везде огни, вода,
но чей-то взгляд следит, следит
за мной всегда, всегда.

Влезай, влезай в окно, птенец,
вдыхай амбре дерьма,
стрельба и смерть — один конец,
а на худой — тюрьма.

И жизнь и смерть в одних часах,
о, странное родство!
Всевышний сыщик в небесах
и чьё-то воровство.

Тебе меня не взять, не взять,
не вдеть кольца в ноздрю,
рукою в глаз, коленкой в зад
и головой в петлю!

20

Комментарий

Поэты утомительно поют.
А воры нам загадки задают.
Куда девался прежний герметизм.
На что теперь похожей стала жизнь.
Сплошной бордель.
Но мы проявим такт:
Объявим-ка обещанный антракт.

Танцуйте все и выбирайте дам,
осмеливаюсь я напомнить вам:
не любят дамы скучного лица,
теперь уж недалёко до конца.

(Уходит. Следует десятиминутный джазовый проигрыш)
Конец первой части.


Часть вторая


Уже дома пустеют до зари,
листва внизу и только ветер дует,
уже октябрь, читатели мои,
приходит время новых поцелуев.
Спешат, спешат над нами облака,
куда-то вдаль к затихшей непогоде.
О чём писать, об этом ли уходе?
И новый свет бежит издалека.
И нам не миновать его лучей.
И, может быть, покажется скучней
моё повествование, чем прежде.
Но, боже мой, останемся в надежде,
что всё же нам удастся преуспеть:
вам — поумнеть, а мне не поглупеть.
Я продолжаю. Начали. Вперёд.

21

Вот шествие по улице идёт.
Уж вечереет. Город кроет тень.
Всё тот же город, тот год и день,
и тот же дождь и гул, и та же мгла,
и тот же тусклый свет из-за угла,
и улица всё та ж, и магазин,
и вот толпа гогочущих разинь.
А вечер зажигает фонари,
студентики, фарцмены, тихари,
грузины, блядуны, инженера
и потаскушки — вечная пора,
вечерняя пора по городам,
полупарад ежевечерних дам,
солдатики, курсантики, — крупа...
Однообразна русская толпа.
О них ещё продолжим разговор,
впоследствии мы назовем их — Хор.
Бредёт сомнамбулический отряд.
Самим себе о чём-то говорят,
князь Мышкин, Плач, Честняга, Крысолов.
о чём-то говорят, не слышно слов,
а только шум. Бредут, бредут хрипя,
навеки погружённые в себя,
и над Счастливцем зонтик распростёрт,
и прижимается к торговцу Чёрт,
принц Гамлет руки сложит на груди,
любовники белеют позади.
Читатель мой, внимательней взгляни:
завесою дождя отделены
от нас с тобою десять человек.
Забудь на миг свой торопливый век
и недоверчивость на время спрячь,
и в улицу шагни, накинув плащ
и втягивая голову меж плеч,
и попытайся разобрать их речь.

22

Романс князя Мышкина

В Петербурге снег и непогода,
в Петербурге горестные мысли,
проживая больше год от года,
удивляться в Петербурге жизни.
Приезжать на Родину в карете,
приезжать на Родину в несчастьи,
приезжать на Родину для смерти,
умирать на Родине со страстью.
Умираешь, ну и бог с тобою,
во гробу, как в колыбели чистой.
Привыкать на Родине к любови,
привыкать на Родине к убийству.
Боже мой, любимых, пережитых,
уничтожить хочешь, уничтожь, ну!
Подними мне руки для защиты,
если пощадить меня не можешь.
Если ты не хочешь. И не надо.
И в любви испуганно ловимой
поскользнись на Родине и падай,
оказавшись во крови любимой.
Уезжать, бежать из Петербурга.
И всю жизнь летит до поворота,
до любви, до сна, до переулка
зимняя карета идиота.

23

Комментарий

А всё сентябрь за окнами шумит.
И переулок за ночь перемыт
не раз, не два холодною водой,
и подворотни дышат пустотой.
Теперь всё позже гаснут фонари,
неясный свет октябрьской зари
не затопляет мёрзлые предместья,
и всё ползёт по фабрике туман,
ещё не прояснившимся умам
мерещатся последние известья,
и, тарахтя и стёклами и жестью,
трамваи проезжают по домам.
(В такой-то час я продолжал рассказ.
Недоуменье непротёртых глаз
и невниманье полусонных душ
и торопливость, как холодный душ,
сливались в леденящую струю,
и рушились в мистерию мою).
Читатель мой, мы в октябре живём.
В твоём воображении живом
теперь легко представится тоска
несчастного российского князька.
Ведь в октябре не сложно тосковать,
морозный воздух молча целовать,
Листать мою поэму...
Боже мой,
что если ты прочтёшь её зимой,
из южных путешествий загорев,
и, только во вступленьи надоев,
довольством и вниманием убит,
я буду брошен в угол и забыт,
чтоб поразмыслить над своей судьбой,
читатель мой...
А, впрочем, чёрт с тобой!
Прекрасным душам счастья не дано.
Счастливое рассветное вино,
давно кружить в их душах перестав,
мгновенно высыхает на устах,
и снова погружается во мрак
прекраснодушный идиот, дурак,
и дверь любви запорами гремит
и в горле горечь тягостно шумит.
Так пей вино тоски и нелюбви
и смерть к себе испуганно зови,
чужие души робко теребя.
Но хватит комментариев с тебя.
Читатель мой, я надоел давно,
но всё же посоветую одно:
когда придёт октябрь — уходи,
по сторонам презрительно гляди,
кого угодно можешь целовать,
обманывать, губить и блядовать
до омерзенья, до безумья пить.
Но в октябре не начинай любить.
(Я умудрён, как змей или отец)
но перейдём к Честяге, наконец.

24

Романс Честняги и Хора

Хор:

Здесь дождь и дым, и улица,
туман и блеск огня.

Честняга:

Глупцы, придурки, умники,
послушайте меня,
как честностью прославиться,
живя в добре и зле,
что сделать, чтоб понравиться
на небе и земле.
Я знал четыре способа:
— Покуда не умрёшь,
надеяться на господа...

Хор:

Ха-ха, приятель, врёшь!

Честняга:

Я слышу смех, иль кажется
мне этот жуткий смех?
Друзья, любите каждого,
друзья, любите всех —
и дальнего и ближнего,
детей и стариков...

Хор: 

Ха-ха, он выпил лишнего,
он ищет дураков!

Честняга:

Я слышу смех. Наверное,
я слышу шум машин,
друзья, вот средство верное,
вот идеал мужчин:
— Берите вёсла длинные,
топор, пилу, перо,
и за добро творимое
получите добро,
стучите в твердь лопатами,
марайте белый лист,
— Воздастся и заплатится...

Хор:

Ха-ха, приятель, свист!
Ты нас считаешь дурнями,
считаешь за детей.

Честняга:

Я слышу смех. Я думаю,
что это смех людей.
И я скажу, что думаю,
пускай в конце концов
я не достану курева
у этих наглецов.
О, как они куражатся,
но я скажу им всем
четвёртое, и, кажется,
ненужное совсем,
четвертое (и лишнее)
души (и тела) лень.
— За ваши чувства высшие
цепляйтесь каждый день,
за ваши чувства сильные,
за горький кавардак
цепляйтесь крепче, милые...

Хор:

А ну, заткнись, чудак!
Чего ты добиваешься,
хы хлебало заткни,
чего ты дорываешься
над русскими людьми.
Земля и небо — господа,
но нам дано одно.
Ты знал четыре способа,
но все они — говно.
Но что-то проворонил ты:
чтоб сыто есть и пить,
ты должен постороннему
на горло наступить.
Прости, мы извиняемся,
но знал ли ты когда,
как запросто меняются
на перегной года,
взамен обеда сытного,
взамен «люблю-люблю» —
Труда, но непосильного,
с любовью по рублю.
И нам дано от господа
немногого суметь,
но ключ любого способа,
но главное — посметь,
посметь заехать в рожу
и обмануть посметь,
м жизнь на жизнь похожа!

Честняга:

Но более на смерть.

25

Комментарий

Предоставляю каждому судить
кого здесь нужно просто посадить
на цепь и за решётку. Чудеса.
Не лучше ль будет отвести глаза?
И вновь увидеть золото аллей,
закат, который пламени алей,
и шум ветвей и листья у виска,
и чей-то слабый взор издалека,
и над Невою воздух голубой,
и голубое небо над собой.
И сердце бьётся медленней в груди,
и каждому все беды позади,
и даже голоса их не слышны.
И посредине этой тишины
им же связать оборванную нить,
не выйти у тебя из-за спины,
чтоб сад и жизнь и осень заслонить.
Стихи мои, как бедная листва.
К какой зиме торопятся слова.
Но как листву испуганно лови
вокруг слова из прожитой любви.
И прижимай ладони к голове,
и по газонной согбенной траве
спеши назад — они бегут вослед,
но кажется, что впереди их нет.
Живи, живи под шум календаря,
о чём-то непрерывно говоря,
чтоб добежать до самого конца
и, руки отнимая от лица,
увидеть, что попал в знакомый сад,
и обернуться в ужасе назад:
— Как велики страдания твои...
Но как всегда, не зная для кого,
твори себя и жизнь свою твори
всей силою несчастья твоего.

26

Средь шумных расставаний городских,
гудков авто и гулов заводских,
и тёплых магазинных площадей
опять встречать потерянных людей,
в какое-то мгновенье вспоминать
и всплёскивать руками, догонять,
едва ли не попав под колесо,
да, догонять, заглядывать в лицо,
и узнавать, и тут же целовать,
от радости на месте танцевать
и говорить о перемене дел,
«да-да, я замечаю, похудел,»
«да-да, пора заглядывать к врачу»
и дружелюбно хлопать по плечу
и, вдруг заметив время на часах
и, телефон с ошибкой записав,
опять переминаться и спешить,
приятеля в объятьях придушить
и торопиться за трамваем вслед,
теряя человека на пять лет.
Так обойдётся время и со мной.
Мы встретимся однажды на Сенной
и, пары предложений не связав,
раздвинув рты и зубы показав,
расстанемся опять — не навсегда ль —
и по Садовой зашагает вдаль
мой грозный век, а я, как и всегда,
через канал, неведомо куда.

27

Вот шествие по улице идёт
и нас с тобою за собой ведёт,
да, нас с тобой, мой невесёлый стих,
и всё понятней мне желанье их
по улице куда-нибудь плестись,
всё отставать и где-то разойтись,
уже навек, чтоб затерялся след,
чтоб вроде бы их не было и нет,
и это не насмешка и не трюк,
но это проще, чем петля и крюк,
а цель одна и в тот и в этот раз,
да, цель одна: пусть не тревожат нас.
Пусть не тревожит нас весенний день.
Нам нелегко, ведь мы и плоть и тень
одновременно, вместе тень и свет,
считайте так, что нас на свете нет,
что вас толкнула тень, а не плечо.
А нам прожить хотя бы день ещё,
мы не помеха, мы забьёмся в щель.
А может быть у них иная цель.
Перед тобою восемь человек,
забудь на миг свой торопливый век,
и недоверчивость на время спрячь.
Вон, посмотри, проходит мимо Плач.

28

Плач

В Петербурге сутолока и дрожь,
в переулках судорожный дождь,
вдоль реки по выбоинам скул
пробегает сумеречный гул.

Это плач по каждому из нас,
это город валится из глаз,
это пролетают у аллей
скомканные луны фонарей.

Это крик по собственной судьбе,
это плач и слёзы по себе,
это плач, рыдание без слов,
погребальный гром колоколов.

Слёзно жизнь и смерть по временам,
— Это служба вечная по нам,
это вырастают у лица,
как деревья — песенки конца.

Погребальный белый пароход
с полюбовным венчиком из роз,
похоронный хор и хоровод,
как Харону дань за перевоз.

Это стук по нынешним гробам,
это самый новый барабан,
это саксофоны за рекой,
это общий крик за упокой.

Ничего от смерти не убрать.
Отчего так страшно умирать,
неподвижно лежа на спине,
в освещенной вечером стране.

Оттого, что жизни нет конца,
оттого, что сколько ни зови,
всё равно ты видишь у лица
тот же лик с глазами нелюбви.

29

Комментарий

Тоска, тоска. Хоть закричать в окно.
На улице становится темно
и всё труднее лица различать,
и всё трудней фигуры замечать:
не всё ль равно. И нарастает злость,
перед тобой не шествие, а горсть
измученных и вымокших людей.
И различать их лица всё трудней.
Всё те же струйки около висков,
всё то же тарахтенье башмаков,
тоска ложится поперёк лица.
Далёко ли, читатель, до конца?
Тоска, тоска. То тише, то быстрей
вдоль тысячи горящих фонарей,
дождевиков, накидок и пальто,
поблёскивая, мечутся авто,
подъезды освещённые шумят,
как десять лет вперёд или назад,
и залы театральные поют,
по-прежнему ища себе приют,
по улицам бездомные снуют.
А что бы ты здесь выбрал для себя?
По переулкам, истово трубя,
нестись в автомобиле или вдруг
в знакомый дом, где счастливый твой друг
в прихожей пальцем радостно грозит
за милый неожиданный визит,
а может — с торопливостью дыша,
на хоры подниматься не спеша,
а может быть оплакивать меня,
по тем же переулкам семеня.
Но плакать о себе — какая ложь!
Как выберешь ты, так и проживёшь.
Так научись минутой дорожить,
которую дано тебе прожить,
не успевая всё предусмотреть,
в которой можно даже умереть.
Побольше думай, друг мой, о себе,
оказываясь в гуще и гурьбе,
быстрее выбирайся и взгляни,
хоть раз не изнутри — со стороны.
Так выбирай светящийся подъезд
или пластмассу театральных мест,
иль дом друзей, былое возлюбя,
но одного не забывай — себя.
Окончен день. Но это для него,
да, для полугероя моего.
А здесь всё те же длятся чудеса,
здесь, как и прежде, время три часа,
а может быть — часы мои не лгут —
здесь вечность без пятнадцати минут.
Здесь время врёт, а рядом Вечность бьёт,
и льётся дождь, и шествие идёт
куда-нибудь по-прежнему вперёд,
и наш Торговец открывает рот.

30

Романс Торговца

На свете можно всё разбить,
возможно всё создать,
на свете можно всё купить
и столько же продать.

Как просто ставить жизнь в актив,
в пассив поставив кровь,
купив большой презерватив,
любовь и нелюбовь.

Но как бы долго не корпел,
но сколько б ни копил,
смотри как мало ты успел,
как мало ты купил.

Твой дом торговый прогорит,
ты выпрыгнешь в окно,
но кто-то сверху говорит,
что это всё равно.

Ох, сколько б он не наезжал
по несколько недель
в бордель, похожий на базар,
и в город на бордель.

Когда бы он здесь не бывал,
но приходил во сны,
когда б господь не набивал
стране моей цены,
то кто бы взглядывал вперёд,
а кто по сторонам,
смотрел бы счастливый народ
назад по временам,
и кто-то думал обо мне,
и кто-нибудь звонил
когда бы смерть пришла — в огне
меня бы схоронил.

И — пепел по ветру! Как пыль,
не ладанку на грудь!
Как будто не было. Но был.
Но сам таким не будь.

Прощай, мой пасынок, мой сын,
смотри, как я горю,
и взором взглядывай косым
на родину свою.

Над нами время промолчит,
пройдёт не говоря,
и чья-то слава закричит
немая, не моя.

В погонах века своего,
мой маленький простак,
вступай, мой пасынок, в него
с улыбкой на устах,

Вдыхая сперму и бензин
посередине дня,
входи в великий магазин,
не вспоминай меня.

31

Комментарий

Увы, несчастливый пример
для тех, кто помнить и любить умел
свои несовершённые дела...
Но к нам идёт жестокая пора,
идёт пора безумного огня.
(О стилизованный галоп коня
и пена по блестящим стременам,
и всадник Апокалипсиса — к нам!)
Идёт пора... Становится темней.
Взгляни на полуплеть полутеней,
взгяни на шевелящиеся рты —
о, если б хоть таким остался ты.
Ведь, может быть, — они — сквозь сотни лет —
каких-то полных жизней полусвет.
Огонь. Элементарная стрельба.
Какая элегантная судьба:
лицо на фоне общего гриба,
и небольшая плата, наконец,
за современный атомный венец
и за прелестный водородный гром...
О, человек наедине со злом!
Вы редко были честными, друзья.
Ни сожалеть, ни плакать здесь нельзя,
отходную столетию не спеть,
хотя бы потому, что не успеть,
хоть потому, что вот мы говорим,
а с одного конца уже горим.
И, может статься, завтра этот день.
И кто прочтёт мою поэму. Тень.
Огонь, огонь. Столетие — в ружье.
Но плоть о плоть и влажное бельё...
Огонь, огонь. Ты чувствуешь испуг.
... Но темнота — и юной плоти стук
в ночи, как современный барабан
перед атакой, и выходит Пан
и не свирель, а флейту достаёт,
и мне полуразрушенный поёт,
растут грибы, и плещутся ручьи
сквозь сонные зачатки в ночи.
Играй, играй тревогу и печаль, —
кого-нибудь оказывалось жаль,
но было поздно, видимо судьба.
И флейта, как архангела труба.
на Страшный суд меня не позовёт.
Вот шествие по улице идёт,
и остаётся пятеро уже.
Так что там у Счастливца на душе.

32

Романс Счастливца

Ни родины, ни дома, ни изгнанья,
забвенья нет и нет воспоминанья,
и боли, вызывающей усталость,
из прожитой любови не осталось.

Как быстро возвращаются обратно
встревоженные чувства, и отрадно,
что можно снова радостно и нервно
знакомым улыбаться ежедневно.

Прекрасная, изысканная мука —
смотреть в глаза возлюбленного друга
на освещённой вечером отчизне
и удивляться продолженью жизни.

Я с каждым днём всё чаще замечаю,
что всё, что я обратно возвращаю —
то в августе, то летом, то весною —
какой-то странной блещет новизною.

Но по зиме и по земле холодной
пустым, самоуверенным, свободным,
куда как легче, как невозмутимей
искать следы любви невозвратимой.

Но находить полузнакомых женщин,
тела, дома, и голоса без трещин,
себя — бегущим по снегу спортсменом,
всегда себя таким же неизменным.

Какое удивительное счастье
узнать, что ты над прожитым не властен,
что то и называется судьбою,
что где-то протянулось за тобою:

моря и горы — те, что переехал,
твои друзья, которых ты оставил,
и тёплый день посередине века,
который твою молодость состарил —

— Всё потому, что чувствуя поспешность,
с которой смерть приходит временами,
фальшивая и искренняя нежность
кричи, как жизнь, бегущая за нами.

33

Комментарий

Волнение чернеющей листвы,
волненье душ и невское волненье,
и запах загнивающей травы
и облаков белёсое гоненье,
и странная вечерняя тоска,
живущая и замкнуто и немо,
и ровное дыхание стиха,
нежданно посетившее поэму
в осенние недели в октябре —
мне радостно их чувствовать и слышать
и снова расставаться на заре,
когда светлеет облако над крышей
и посредине грязного двора
блестит вода, пролившаяся за ночь,
люблю тебя, рассветная пора,
и облаков стремительную рваность
над непокрытой влажной головой,
и молчаливость окон над Невой,
где всё вода вдоль набережных мчится
и вновь не происходит ничего,
и далеко, мне кажется, вершится
мой Страшный суд, суд сердца моего.

Я затянул, что дальше и нельзя,
но скоро всё окончится, друзья,
да, слишком долго длился мой рассказ —
часы не остановятся для вас...
Сто ж, хорошо. И этому я рад.
Мои часы два месяца стоят,
и шествие по улицам идёт.
Толпа то убывает, то растёт,
и, не переставая, дождик льёт.
И жизнь шумит и зажигает свет,
и заболевших навещает смерть,
распахивая форточки квартир
и комнаты с багетами картин,
с пюпитрами ролей, с тишиной,
где Дочь с Отцом, где Бедный Муж с Женой
прощаются. И привыкаешь сам
судить по чувствам, а не по часам
бегущий день. И вот уже легко
понять, что до любви недалеко,
что, кажется, войны нам не достать,
до брошенных друзей — рукой подать.
Как мало чувств, как мало слёз из глаз
меж многих нас и современных нас.
Так чем же мы теперь разделены
с вчерашним днём? Лишь чувством новизны,
когда над прожитым поплачешь всласть,
над временем захватывая власть.
Октябрь, октябрь, и колотьё в боку,
и самое несносное, наверно,
вдруг умереть на левом берегу
реки, среди которой ежедневно
искал и находил кричащих птиц
и сызнова по набережным бледным
вдоль улочек и выцветших больниц
ты проносился, вздрагивал и медлил.
Октябрь, октябрь. Пойти недалеко
и одинокость выдать за свободу.
Октябрь, октябрь, на родине легко
и без любви прожить четыре года,
цепляться рукавом за каждый куст,
в пустом саду оказываться лишним
и это описанье правды чувств
опять считать занятием невысшим.

34

Всё холоднее в комнате моей,
всё реже слышно хлопанье дверей
в квартире, засыпающей к обеду,
всё чаще письма сыплются соседу,
и у меня — сквозь приступы тоски —
всё реже телефонные звонки.
Теперь полгода жить при темноте,
ладони согревать на животе,
писать в обед, пока ещё светло,
смотреть в заиндевелое стекло
и, как ребенку, радоваться дням,
когда знакомцы приезжают к нам.
Настали дни, прозрачные, как свист
свирели или флейты: мёртвый лист
настойчиво желтеет меж стволов,
и с пересохших теннисных столов
на берегу, среди финляндских дач
слетает век, как целулойдный мяч.
Так в пригород и сызнова назад.
Приятно возвращаться в Ленинград
из путешествий получасовых
среди кашне, платочков носовых,
среди газет, пальто и пиджаков,
приподнятых до глаз воротников
и с цинковым заливом в голове
пройти у освещённого кафе.
Закончим нашу басню в ноябре.
В осточертевшей, тягостной игре
не те заводки, выкрики не те,
прощай-прощай, моё моралите
(мысль моя, как белочка и круг)
Какого чёрта в самом деле, друг!
Ведь не затем же, чтоб любитель книги
тебе вослед мигнул:
и хохотнул, а кто-нибудь с тоской
мочувственно промолвил бы: «На кой».
Так что там о заливе — цвет воды,
и по песку замёрзшему следы,
рассохшиеся дачные столы,
вода, песок, сосновые стволы,
и ветер всё слезит по коре.
Закончим нашу басню в ноябре,
кота любви подтаскивай к мешку.
любовников пропустим по снежку.

35-36

Романсы Любовников

1

— Нет действия томительней и хуже,
медлительней, чем бегство от любви.
Я расскажу вам скуку о Союзе,
а время вы поставите любое.
Вот песенка о Еве и Адаме,
вот грёзы простолюдина о фее,
вот мадригалы рыцаря о даме
и слёзы современного Орфея.
По выпуклости — гладкости асфальта,
по сумраку, по свету Петрограда
гони меня, любовника, страдальца,
любителя, любимчика разлада.
Гони меня, моё повествованье,
подалее от рабства или власти,
куда-нибудь с развалин упованья
на будущие искренние страсти.
Куда-нибудь. Не ведаю. По свету.
Немногое по свету выбирая
из горестей, но радостно по следу,
несчастие по следу посылая.
Как всадники безумные за мною,
из прожитого выстрел за спиною,
так зимняя погоня за любовью
окрашена оранжевою кровью.
Так, что же нам! Растущее мерцанье,
о, господи, так яростно и быстро.
на всаднике ночное восклицанье,
о, господи, крик мотоциклиста.
Так гонятся за нами не по следу —
по возгласу, по выкрику, по визгу,
всё вертятся колесики по свету
и фарами выхватывают жизни.
Разгневанным и памятливым оком
оглянешься и птицею вокреснешь
и обернёшься вороном и волком
и ящеркой в развалинах исчезнешь.
И вдруг себя почувствуешь героем,
от страха и от радости присвистни,
как будто домик в хаосе построил
по всем законам статики и жизни.

2

— Бежать, бежать через дома и реки.
И всё твердить — мы вместе и навеки,
останься здесь и на плече повисни,
на миг вдвоём посередине жизни.
И шум ветвей, как будто шорох платья,
и снег летит и тишина в квартире,
и горько мне теперь твоё объятье,
соединенье в разобщённом мире.
Нет-нет, не плачь, ты всё равно уходишь.
Когда-нибудь ты всё равно находишь
у Петроградских тарахтящих ставней
цветов побольше у ограды давней.
И только жизнь меж нас легко проходит
и что-то вновь из наших душ уходит,
и шумный век гудит, как пароходик,
и навсегда твою любовь увозит.
Бежит река и ты бежишь вдоль берега,
и быстро сердце устает от бега,
и снег кружит у петроградских ставней,
взмахни рукой — теперь ты всё оставил.
Нет-нет, не плачь, когда других находят,
пустой рассвет легко в глаза ударит,
нет-нет, не плачь, что жизнь проходит
и ничего тебе совсем не дарит.
Всего лишь жизнь. Ну вот, отдай и это,
ты так страдал и так просил ответа,
спокойно спи. Здесь не разлюбят, не разбудят,
как хорошо, что ничего взамен не будет.

37

Комментарий

Любовник-оборотень, где же ты теперь,
куда опять распахиваешь дверь,
в какой парадной сызнова живёшь,
в каком окошке вороном поёшь?
Всё ерунда. Ты в комнате сидишь
с газетой, безучастный к остальному,
кто говорит, что вороном летишь
и серым волком по лесу ночному,
всё ерунда. Ты, кажется, уснул,
ты в сердце все утраты переставил,
ты, кажется, страданья обманул,
послушному уму их предоставил...
И нет себя как будто бы меж нас,
и бьют часы о том, что поздний час,
и радио спокойно говорит,
и в коридоре лампочка горит.
Но всякий раз, услышав ночью вой,
я пробуждаюсь в ужасе и страхе:
да, это ты вороной и совой
выпрыгиваешь из дому во мраке.
О чём-нибудь, о чём-нибудь ином,
о чём-нибудь настойчиво и нервно,
о комнате с завешенным окном...
Но в комнате с незапертою дверью
рост крыльев в полуночные часы
и перьев шум. И некуда мне деться,
любовник-оборотень, господи, спаси!
Спаси меня от страшного соседства.
Проходит в коридоре человек,
стучит когтями по паркету птица
и в коридоре выключает свет
и выросшим крылом ко мне стучится.
Явления безумия в ночи,
нежданность и испуганность простится,
не прячься, не юродствуй, не кричи,
никто теперь в тебе не загостится
подолее, чем нужно небесам,
подолее, чем в ночь под воскресенье,
и вскоре ты почувствуешь и сам,
что бедный ум не стоит опасенья,
что каждому дано не по уму.
Да, скоро ты и в этом разберёшься
и к бедному безумью своему
привыкнешь и с соседями сживёшься.
Прекрасный собеседник у меня!
Вот птичий клюв и зубы человека,
вот падая, садясь и семеня,
ко мне полуптенец, полукалека,
скачками приближается на миг
и шепчет мне и корчится от боли:
— Забавный птенчик в городе возник
из пепла убывающей любови,
ха-ха, а вот и я, и погляди,
потрогай перья на моей груди,
там раньше только волосы росли,
татуировки розами цвели,
а вот глаза, — не бойся, идиот...

38

Вот шествие по улице идёт,
поэма приближается к концу,
читатель рад, я вижу по лицу.
а, наплевать. Я столько говорил,
прикидывался, умничал, острил
и добавлял искусственно огня...
Но кто-то пишет долее меня.

Вот пешеход по городу кружит,
и снегопад вдоль окон мельтешит,
читатель мой, как заболтались мы,
глядишь и не заметили зимы.
Пустеть домам и улицам пустеть,
деревьям, не успевшим облететь,
теперь дрожать, чернеть на холоду,
страдать у перекрёстков на виду;
а мы уже торопимся, живём
при полумраке полумрак жуём,
не отличая полночь от зари,
и целый год не гаснут фонари,
и все кто мог, уехали давно.
По вечерам мы ломимся в кино,
по выходе мы снова в лапах вьюг.
И птицы унеслись на юг,
и голоса их в Грузии слышны:
одни вороны северу верны,
и в парках, на бульварах городских
теперь мы замечаем только их,
и снова отражается в глазах
их каркающий крестик в небесах,
и снежный город холоден и чист,
как флейты Крысолова свист.
Вот пешеход по городу кружит,
в простом плаще от холода дрожит,
зажав листок в комочек кулака,
он ищет адрес. Он издалека.
Пойдём за ним. Он не заметит нас,
он близорук, а нынче позний час,
а если спросит — как-то объясним.
Друзья мои, отправимся за ним.
Кого он ищет в городе моём?
Теперь на снежной улочке вдвоём
остались мы. Быть может подойти?
Но нет. Там постовые впереди.
Так кто же он, бездомный сей юнец?

Кто хочет, тот послушает конец:
из Гаммельна до Питера гонец
в полвека не домчится, боже мой,
в дороге обзаводится семьёй
и умирает в полпути, друзья!
В Россию приезжают сыновья.

39

Романс для Крысолова И Хора

Шум шагов,
шум шагов,
бой часов,
снег летит,
снег летит,
на карниз
если слышишь
приглу-
шённый зов
то спускай-
ся по лест-
нице вниз.
Город спит,
город спит,
спят дворцы.
Снег летит
вдоль ночных
фо-нарей.
Город спит,
город спит,
спят отцы,
обхватив
животы
матерей.
В этот час
в этот час,
в этот миг
над карни-
зами кру-
жится снег,
в этот час
мы ухо-
дим от них,
в этот час
мы ухо-
дим навек.
Нас ведёт 
Крысолов! 
Крысолов!
Вдоль па-не-
лей и цин-
ковых крыш,
и звенит 
и поёт 
из углов
светлый хор 
возвратив-
шихся крыс.
Вечный мальчик,
молодчик,
юнец,
вечный мальчик,
любовник,
дружок,
обер-нись,
огля-нись,
наконец,
как вита-
ет над нами
снежок.
За спиной
полусвет,
полумрак,
только пят-
нышки, пят-
нышки глаз,
кто б ты ни
был — подлец
иль дурак,
всё равно
здесь не вспом-
нят о вас!
Так за флей-
той настой-
чиво мчись,
снег следы
заме-тёт,
занесёт,
от безумья
забвеньем
Лечись!
От забвенья
безумье
спасет.
Так спаси-
бо тебе,
Крысолов
на чужби-
не отцы
голосят,
так спаси-
бо за слав-
ный улов,
никаких возвраще-
ний назад.
Как он вы-
глядит — брит 
или лыс,
наплевать 
на причё-
ску и вид,
но счастли-
ое пе-
ние крыс
как всегда 
над Россией 
звенит!
Вот и жизнь,
вот и жизнь
пронеслась,
вот и город
заснежен
и мглист,
только пом-
нишь безум-
ную власть
и безум-
ный уве-
ренный свист.
Так запомни 
лишь несколько 
слов:
нас ведёт 
от зари до зари,
нас ведёт 
Крысолов! 
Крысолов!
Нас ведёт 
Крысолов! —
Повтори!

40

Романс принца Гамлета

Как быстро обгоняют нас
возлюбленные наши.
Видит бог,
но я б так быстро добежать не смог
и до безумья.
Ох, Гораций мой,
мне кажется, пора домой.
Поля, дома, закат на волоске,
вот Дания моя при ветерке,
Офелия купается в реке.
Я — в Англию.
Мне в Англии не быть.
Кого-то своевременно любить,
кого-то своевременно забыть,
кого-то своевременно убить,
и сразу непременная тюрьма —
и спятишь своевременно с ума.
Вот Дания. А вот её король.
Когда-нибудь и мне такая роль...
А впрочем нет...
Пойду-ка прикурю...
Гораций мой, я в рифму говорю!
Как быстро обгоняют нас
возлюбленные наши.
В час безумья
мне кажется — ещё нормален я,
когда давно Офелия моя
лепечет языком небытия.
Так в час любви, и в час безумья — вы,
покинув освещённые дома,
не зная ни безумья, ни любви,
целуете и сходите с ума.
Мне кажется, что сбился мой берет.
Вот кладбище — прекрасный винегрет,
огурчики налево и направо,
ещё внизу.
А мы приправа.
Не быть иль быть — вопрос прямолинейный
мне задаёт мой бедный ум, и нервный
всё просится ответ: не быть, не быть,
кого-то своевременно забыть,
кого-то своевременно любить,
кого-то своевременно... Постой!
Не быть иль быть! — Какой-то звук пустой.
Здесь всё как захотелось небесам,
а, впрочем, говорил об этом сам.
Гораций мой, я верил чудесам,
которые появятся извне...
Безумие — вот главное во мне.
Позор на скандинавский мир.
Далёко ль до конца, Вильям Шекспир?
Далёко ль до конца, милорд?
Какого чёрта в самом деле...

41

Чёрт

Новобранцы, новобранцы, новобранцы!
Ожидается изысканная драка,
поднимайте новоявленного братца,
короля и помазанника из мрака!
Вот я снова перед вами — одинокий,
беспокойный и участливый уродец,
тот же самый, чёрно-белый, длинноногий,
одинокий и рогатый полководец.
Перед веком, перед веком, перед богом,
перед господом, глупеющим под старость,
перед боем в этом городе убогом
помолитесь, чтобы что-нибудь осталось.
Всё, что брошено, оставлено, забыто,
всё, что «больше не воротится обратно»,
возвращается в беспомощную битву,
в удивительную битву за утраты.
Как фонарики, фонарики ручные,
словно лампочки на уличных витринах,
наши страсти, как страдания ночные
этой плоти — и пространства поединок.
Что-то рядом затевается на свете,
это снова раздвигаются кровати,
пробуждаются солдаты после смерти,
просыпаются любовники в объятьях.
И по новой зачинаются младенцы,
и поют перед рассветом саксофоны,
и торопятся, торопятся одеться
новобранцы, новобранцы, солдафоны.
Как вам нравится ваш новый полководец!
Как мне нравится построенный народец,
как мне нравятся покойники и дети,
саксофоны и ударник на рассвете!
Потому что в этом городе убогом,
где отправят нас на похороны века,
кроме страха перед Дьяволом и Богом,
существует что-то выше человека.

42

Три месяца мне было, что любить,
что помнить, что любить, что торопить,
что забывать на время. Ничего.
Теперь зима и скоро Рождество,
и мы увидим новую толпу.
Давно пора благодарить судьбу
за зрелища, даруемые нам
не по часам, а иногда по дням,
а иногда — как мне — на месяца.
И вот теперь пишу слова конца.
Стучит машинка. Смолкший телефон
и я — мы слышим колокольный звон
на площади моей. Звенит собор.
Из коридора долетает спор,
и я слова последние пишу.
Ни у кого прощенья не прошу
за все дурноты. Голову склоня,
молчат герои. Хватит и с меня.
стучит машинка. Вот и всё, дружок.
В окно летит ноябрьский снежок,
фонарь висячий на углу кадит,
вечерней службы колокол гудит,
шаги моих прохожих замело.
Стучит машинка. Шествие прошло.
Alt + ↑
Alt + ↓
Esc
По твоему запросу ничего не найдено. Попробуй изменить его!