Хронология творчества
Иосифа Бродского
1961
Романс Современная песня Июльское интермеццо Августовские любовники Рождественский романс Проплывают облака Я как Улисс «Бессмертия у смерти не прошу...» «В деревне никто не сходит с ума...» В темноте у окна Петербургский роман «Приходит время сожалений...» «Зачем опять меняемся местами...» «Теперь я уезжаю из Москвы...» Наступает весна «Приходит март. Я сызнова служу...» В письме на Юг Стук Памяти Е. А. Баратынского «Затем, чтоб пустым разговорцем...» Витезслав Незвал «Уезжай, уезжай, уезжай...» Посвящение Глебу Горбовскому Сонет («Мы снова проживаем у залива...») «Мне говорят, что нужно уезжать...» «Воротишься на родину. Ну что ж...» «Люби проездом родину друзей...» Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона Васильевский остров «Одинокий проходит в переулке притихшем...» Три главы Упражнение в конформизме «Нет, Филомена, прости;...» Самому себе Шествие Гость
1962
Свадебные стихи «...Мой голос, торопливый и неясный...» Письмо к А. Д. Сонет («Прошёл январь за окнами тюрьмы...») «Я обнял эти плечи и взглянул...» «Прошёл сквозь монастырский сад...» Стансы городу «Ни тоски, ни любви, ни печали...» Диалог Инструкция опечаленным «Под вечер он видит, застывши в дверях...» А. А. Ахматовой «За церквами, садами, театрами...» Явление стиха «Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка» «В тот вечер возле нашего огня...» Дорогому Д. Б. Отрывок «Всё чуждо в доме новому жильцу...» «Пограничной водой наливается куст...» «Я шёл сквозь рощу, думая о том...» «Откуда к нам пришла зима...» «Топилась печь. Огонь дрожал во тьме...» «Уже три месяца подряд...» «Когда подойдёт к изголовью...» Загадка ангелу Крик в Шереметьево «Я памятник воздвиг себе иной!...» «Мы вышли с почты прямо на канал...» На титульном листе «Огонь, ты слышишь, начал угасать...» «Они вдвоём глядят в соседний сад...» От окраины к центру Притча Сонет («Я снова слышу голос твой тоскливый...») «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам...» «Не то Вам говорю, не то...» «Что ветру говорят кусты...» «Стог сена и загон овечий...» Стекло В семейный альбом «Вдоль тёмно-жёлтых квартир...» «Чёрные города...» Холмы Ex Oriente «В шесть часов под Новый год...» Кот Самсон Слон и Маруська Баллада о маленьком буксире «Эстонские деревья озабоченно...» Ночной полёт Зофья Сонет («Великий Гектор стрелами убит...»)
1964
Новый год на Канатчиковой даче «Садовник в ватнике, как дрозд...» «Ветер оставил лес...» Обоз Песни счастливой зимы Рождество 1963 года Письма к стене «Нет, Филомела, прости:...» Воронья песня Инструкция заключённому «В феврале далеко до весны...» «В одиночке желание спать...» Перед прогулкой по камере С грустью и нежностью «Сжимающий пайку изгнанья...» Иллюстрация В распутицу Развивая Крылова Малиновка «Ночь. Камера. Волчок...» «Колючей проволоки лира...» Для школьного возраста «Звезда блестит, но ты далека...» «Забор пронзил подмёрзший наст...» «В деревне, затерявшейся в лесах...» К Северному краю Отрывок «Твой локон не свивается в кольцо...» «К семейному альбому прикоснись...» «Не знает небесный снаряд...» «Дни бегут надо мной...» «Дом тучами придавлен до земли...» Сонетик Настеньке Томашевской «Как тюремный засов...» «Колесник умер, бондарь...» «Отскакивает мгла...» «Осенью из гнезда...» «А. Буров — тракторист — и я...» Румянцевой победам Сонет («Прислушиваясь к грозным голосам...») Псковский реестр Новые стансы к Августе Орфей и Артемида Гвоздика «Деревья в моём окне, в деревянном окне...» «Тебе, когда мой голос отзвучит...» Письмо в бутылке (Entertainment for Mary) «Оставив простодушного скупца...» «Всё дальше от твоей страны...» «Сокол ясный, головы...» «Брожу в редеющем лесу...» На отъезд гостя Северная почта Сонет («Ты, Муза, недоверчива к любви...») Колыбельная («Зимний вечер лампу жжёт...») Песня «Он знал, что эта боль в плече...» Отрывок Отрывок «Пришла зима, и все, кто мог лететь...» Народ Настеньке Томашевской в Крым «Смотритель лесов, болот...» Услышу и отзовусь Сонет («Выбрасывая на берег словарь...») Прощальная ода Чаша со змейкою Einem alten Architekten in Rom
Я делаю из себя человека
  • 1957
  • 1958
  • 1959
  • 1960
  • 1961
  • 1962
В северной деревне
  • 1963
  • 1964
  • 1965
Конец прекрасной эпохи
  • 1966
  • 1967
  • 1968
  • 1969
  • 196*
  • 1970
  • 1971
Продолжение пространства
  • 1972
  • 1973
  • 1974
  • 1975
  • 1976
Американский гражданин
  • 1977
  • 1978
  • 1980
  • 1981
  • 1982
  • 1983
  • 1984
  • 1985
  • 1986
Развалины геометрии
  • 1987
  • 1988
  • 1989
  • 1990
  • 1991
  • 1992
  • 1993
  • 1994
  • 1995
  • 1996

Театральное

«Кто там стоит под городской стеной?» 
«И одет не по-нашему: в шерстяной 
костюм!» «И стоит то передом, то спиной».

«Зачем он пришел сюда? Ещё один лишний рот!» 
«Чего он стучит у городских ворот?» 
«Мы ему не понравимся». «И наоборот».

«Пускай он отдаст свой меч!» «И ещё — ножны!» 
«Он у нас не найдет приюта или жены!» 
«Он нам не нужен». «И мы ему не нужны».

«Выглядит молодо». «Но голова седа». 
«Пускай сам расскажет, как он попал сюда!» 
«Наверно, кого-то зарезал и прячется от суда».

«Это написано у него на лбу!» 
«Судьба выбирает нас, а не мы судьбу». 
«Ага! И он хочет въехать в рай на чужом горбу!»

«Ну, ты сказал! Мы, что ли, будем рай?» 
«А что: мне нравится мой сарай». 
«Эй, стражник! Не отпирай!»

«Ясно, что это не грек, не перс». 
«Выглядит странно: ни бороды, ни пейс». 
«Как ты думаешь, кто он?» «Я в этих делах не спец».

«Но если странник в пыли дорог 
пытается переступить порог, 
обычай велит впустить его. Вдруг этот странник — бог?»

«Или пророк?» «Или ещё — герой». 
«Вокруг изобилие всех этих Фив и Трой». 
«Так что — открывать ворота?» «Открой!» «Открой!»

«Входи и скажи, как тебя зовут, 
откуда ты и как оказался тут? 
Говори. Люди ждут».

«Увы, нарушивший ваш покой, 
тот, кого вы трогаете рукой, 
 не знает, кто он такой.

Я не знаю, кто я, где моя родня. 
И даже местоимение для меня — 
лишнее. Как число для дня.

И мне часто кажется: я — никто, 
вода, текущая в решето. 
Особенно, когда на меня смотрят сто

глаз. Но и когда один — 
тоже. Пускай вас мой габардин 
не смущает: теперь и простолюдин

так одевается. В руке у меня не меч, 
но зонт, чтоб голову уберечь, 
если льёт и когда начинает печь.

Не думайте, что я для вас таю 
опасность, скрывая от вас свою 
биографию. Я — просто буква, стоящая после Ю

на краю алфавита, как бард сказал. 
И я бы вам с радостью показал, 
откуда я взялся. Но там чернеет зал,

пугающий глубиной и тьмой. 
Для меня он не связывается с «домой». 
Обычно я двигаюсь по прямой,

имея какую-то вещь в виду. 
Но должен признать, к своему стыду: 
я не знаю, куда я иду. Думаю, что иду

в Царство Теней. Иногда — скользя, 
спотыкаясь. Но такова стезя. 
Иначе определить нельзя

направление. В конце концов, запрети 
думать себе об этом, держи себя взаперти — 
движешься в ту же сторону. Ваш город был по пути.

И я постучал в ворота». «Да он больной!» 
«Потеет!» «И аппетит — тройной!» 
«Видно, персы собрались на нас войной…»

«Или — римляне». «Да, и он — их шпион». 
«Вот-вот, приютишь его у себя, а он 
потом приведёт сюда легион

и нас уничтожат». «О городе, где стоит 
даже у статуй, смешно утверждать, будто он стоит 
по дороге в Аид!»

«Докажем ему, что он неправ!» 
«Наш город — великих традиций сплав!» 
«Колыбель многих прав!»

«Пусть знает, что заблудился, безглазый крот!» 
«А если он шпион и врёт?» 
«Пусть знает, где он умрёт».

«Эй, стража! Эй — как тебя? — эдил! 
Поставьте к воротам ещё сто мудил, 
чтоб никто из города не выходил!»

«Где наш историк?» «Нажрался с утра и спит». 
«Найдите его вонючий скит. 
Скажите: нам нужен гид.

И быстро!» «Ведут уже!» «Ну, старик, 
покажешь вот этому, как велик 
наш город, идёт?» «Ик-ик.

Ик-ик. В глазах у меня — петит. 
Я как на балконе без кариатид. 
Ох, как мутит меня! Как мутит.

Ты, что ли, странник? Наверно, ты. 
У тебя неправильные черты. 
В нашем городе главное не глаза, а рты.

Пошли. Покажу тебе, что тут есть. 
Вообще-то город наш — не бог весть… 
Ой, сейчас меня вырвет. Ой, я хочу присесть…

Смотри: направо — наш древний храм. 
Налево — театр для античных драм. 
А здесь мы держим рабов, лопаты и прочий хлам.

За этим классическим портиком — наш Сенат. 
Мы здесь помешались от колоннад 
из мрамора, с ультрамарином над.

А это — наш Форум, где иногда 
мычат — от слова «мы» — стада 
«да» или «нет». Но обычно «да».

Во всяком случае, государь 
у нас тот же самый, что был здесь встарь. 
И тоже из мрамора. Только в глазах — янтарь.

Ничто здесь не изменилось с той 
поры, как объявлен был золотой 
век, и история на постой

расположилась у нас. Люди живут, кормя 
историю. А другой продукции, окромя 
истории, не выпускается. Мы пользуемся тремя

идеями. Первая: лучше дом, 
чем поле. Вторая: пастись гуртом 
приятно. И третья: неважно, что произойдёт потом.

А это — наш древний Форум… Что? Говоришь, уже 
проходили. С тобою быть нужно настороже. 
Говоришь, тебе нравится буква «ж»?

Что ж, это красивая буква нашего языка. 
Она издали смахивает на жука 
и гипнотизирует мужика.

А прямо — старинный наш Колизей. 
Но христиане со львами сданы в музей. 
Хочешь, зайдём повидать друзей?

Это — напротив. Всё, что пришло, увы, 
из джунглей или из головы, 
как христиане или как те же львы,

является будущим. А ему 
место в музее. Скорей всего, потому 
что история никому

ничего, естественно, не должна. 
Так баба, даже обворожена 
и даже если дала — всё-таки не жена.

Улавливаешь, куда ты попал, дружок? 
В этой вазе — народы, стёртые в порошок. 
А дальше — библиотека; но ей поджог

не грозит. Трудно поджечь ледник. 
Я недавно туда проник: 
книги стоят, но их не раскрыть. У книг,

стоящих нетронутыми века, 
развивается мраморность, и рука 
опускается или делает жест «пока».

Видишь ту башню? Её наклон… 
Чего, говоришь, отлить? Вон, у тех колонн. 
В них спрятана, свёрнутая в рулон,

география. Чего, говоришь, мотня? 
Да, прямо на улице. Ну и что ж, что средь бела дня? 
На кого я работаю? А если ты без меня

заблудишься? Ох-хо-хо, ничего струя! 
Как у мерина! Или — его шлея. 
И, в принципе, это — тоже побег. Но я —

я не продам тебя. Пусть носы 
поморщат над ней наши псы. Поссы. 
Где в нашем городе, говоришь, часы?

Чтоб видеть время со стороны? 
У нас для этого нет стены. 
Часы были, странник, изобретены

после истории. Отсюда — взгляни — видней 
та наклонная башня. Поскольку в ней — 
тюрьма, время дня и движенье дней

определяют у нас углом 
её и сидящих в ней поделом 
наклона к земле, а не над столом

висящими ходиками. Звон оков — 
те же куранты. И сумма чужих сроков — 
наш календарь. И наш Ареопаг таков,

что даст скорей тебе по рогам, 
чем пустит гулять тебя по лугам 
Прозерпины… Что там за шум и гам?»

«Это мы! Сейчас мы — Ареопаг! 
Мы всё видели! И вот отчёт собак: 
в нём — анализ мочи. У него — трипак!

Он должен быть изолирован!» «Там умерщвляют плоть!» 
«Да, и не только крайнюю». «Чтоб прекратил пороть 
ахинею!» «И я говорю: не порть

нашу историю!» «Да, такой горазд 
испортить её!» «Даром что коренаст, 
а член у него…» «Испортить? История ему даст

сама!» «Поэтому — приговор: 
Учитывая его прибор, 
в башню. Пожизненно. Подпись: хор».

«За что? Что я сделал? Я не бандит, 
никого не ограбил. Куда глядит 
Зевс? Не перебрал в кредит,

а что до моей мочи, может, у вас трава 
с триппером…» «Не кричи». «Да, не качай права!» 
«Эй, стража! Тащи ключи и кандалы!» «Сперва

выясним, есть ли место?» «Чего там, есть!» 
«Как не быть!» «Ещё один должен влезть!» 
«Сесть не значит буквально «сесть»,

можно и стоя». «Хоть на одной ноге!» 
«Как цапля или сосна в тайге». 
«Да, мы читали!» «Тащи его, э-ге-ге!..»

«Поволокли… Люди вообще дерьмо. 
В массе — особенно. Что есть главный закон тюрьмо — 
динамики. Видя себя в трюмо,

ещё сомневаешься: дескать, стекло, но врёт. 
Однако, скапливаясь в народ, 
ясно: чем дальше в лес, тем всё больше в рот.

Что сказать вам под занавес. Что, увы, 
наш город не исключение. Таковы 
все города. Да взять хоть вас. Вот вы

смотрите это из будущего. И для вас 
это — трагедия и сюжет для ваз: 
сценка, где человек увяз

в истории. Или, разрыв бугор, 
так кость разглядывают в упор. 
Но в настоящей трагедии гибнет хор,

а не только герой. Вообще герой 
отступает в трагедии на второй 
план. Не пчела, а рой

главное! Не иголка — стог! 
Дерево, а не его листок. 
Не солнце, если на то пошло, а вообще восток,

и т. п. Трагедия — просто дань 
настоящего прошлому. Когда, тыча — «Глянь!» — 
сидящая в зале дрянь созерцает дрянь

на сцене. Это — почти пейзаж 
времени! И дело доходит аж 
до овации. Учитывая наш стаж,

это естественно. Как и то, что какой-то тип, 
из ваших, полез, издавая скрип, 
из партера на сцену, где тотчас влип

в историю. Так сказать, вжился в роль. 
Но он — единица. А единица — ноль, 
и боль единицы для нас не боль

массы. Это одно само 
по себе поможет стереть клеймо 
трагедии с нашего города. В общем, мы все дерьмо,

вы — особенно. Ибо театр — храм 
искусства. Однако по ходу драм 
наши не перебегают к вам,

ваши к нам — то и дело, вмешиваясь в сюжет. 
Аполлон был этим не раз задет. 
Узилище, по существу, ответ

на жажду будущего пролезть 
в историю, употребляя лесть, 
облекаясь то в жесть, то в Благую Весть,

то в габардин, то в тряпьё идей. 
Но история — мрамор и никаких гвоздей! 
Не пройдёт! Как этот ваш прохиндей!

И вам, чтобы его спасти, 
пришлось бы забраться на сцену и разнести 
историю в щепки. Эй, стража! Закрой ворота и опусти

занавес».
Alt + ↑
Alt + ↓
Esc
По твоему запросу ничего не найдено. Попробуй изменить его!