Хронология творчества
Иосифа Бродского
1961
Романс Современная песня Июльское интермеццо Августовские любовники Рождественский романс Проплывают облака Я как Улисс «Бессмертия у смерти не прошу...» «В деревне никто не сходит с ума...» В темноте у окна Петербургский роман «Приходит время сожалений...» «Зачем опять меняемся местами...» «Теперь я уезжаю из Москвы...» Наступает весна «Приходит март. Я сызнова служу...» В письме на Юг Стук Памяти Е. А. Баратынского «Затем, чтоб пустым разговорцем...» Витезслав Незвал «Уезжай, уезжай, уезжай...» Посвящение Глебу Горбовскому Сонет («Мы снова проживаем у залива...») «Мне говорят, что нужно уезжать...» «Воротишься на родину. Ну что ж...» «Люби проездом родину друзей...» Пьеса с двумя паузами для сакс-баритона Васильевский остров «Одинокий проходит в переулке притихшем...» Три главы Упражнение в конформизме «Нет, Филомена, прости;...» Самому себе Шествие Гость
1962
Свадебные стихи «...Мой голос, торопливый и неясный...» Письмо к А. Д. Сонет («Прошёл январь за окнами тюрьмы...») «Я обнял эти плечи и взглянул...» «Прошёл сквозь монастырский сад...» Стансы городу «Ни тоски, ни любви, ни печали...» Диалог Инструкция опечаленным «Под вечер он видит, застывши в дверях...» А. А. Ахматовой «За церквами, садами, театрами...» Явление стиха «Утренняя почта для А. А. Ахматовой из города Сестрорецка» «В тот вечер возле нашего огня...» Дорогому Д. Б. Отрывок «Всё чуждо в доме новому жильцу...» «Пограничной водой наливается куст...» «Я шёл сквозь рощу, думая о том...» «Откуда к нам пришла зима...» «Топилась печь. Огонь дрожал во тьме...» «Уже три месяца подряд...» «Когда подойдёт к изголовью...» Загадка ангелу Крик в Шереметьево «Я памятник воздвиг себе иной!...» «Мы вышли с почты прямо на канал...» На титульном листе «Огонь, ты слышишь, начал угасать...» «Они вдвоём глядят в соседний сад...» От окраины к центру Притча Сонет («Я снова слышу голос твой тоскливый...») «Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам...» «Не то Вам говорю, не то...» «Что ветру говорят кусты...» «Стог сена и загон овечий...» Стекло В семейный альбом «Вдоль тёмно-жёлтых квартир...» «Чёрные города...» Холмы Ex Oriente «В шесть часов под Новый год...» Кот Самсон Слон и Маруська Баллада о маленьком буксире «Эстонские деревья озабоченно...» Ночной полёт Зофья Сонет («Великий Гектор стрелами убит...»)
1964
Новый год на Канатчиковой даче «Садовник в ватнике, как дрозд...» «Ветер оставил лес...» Обоз Песни счастливой зимы Рождество 1963 года Письма к стене «Нет, Филомела, прости:...» Воронья песня Инструкция заключённому «В феврале далеко до весны...» «В одиночке желание спать...» Перед прогулкой по камере С грустью и нежностью «Сжимающий пайку изгнанья...» Иллюстрация В распутицу Развивая Крылова Малиновка «Ночь. Камера. Волчок...» «Колючей проволоки лира...» Для школьного возраста «Звезда блестит, но ты далека...» «Забор пронзил подмёрзший наст...» «В деревне, затерявшейся в лесах...» К Северному краю Отрывок «Твой локон не свивается в кольцо...» «К семейному альбому прикоснись...» «Не знает небесный снаряд...» «Дни бегут надо мной...» «Дом тучами придавлен до земли...» Сонетик Настеньке Томашевской «Как тюремный засов...» «Колесник умер, бондарь...» «Отскакивает мгла...» «Осенью из гнезда...» «А. Буров — тракторист — и я...» Румянцевой победам Сонет («Прислушиваясь к грозным голосам...») Псковский реестр Новые стансы к Августе Орфей и Артемида Гвоздика «Деревья в моём окне, в деревянном окне...» «Тебе, когда мой голос отзвучит...» Письмо в бутылке (Entertainment for Mary) «Оставив простодушного скупца...» «Всё дальше от твоей страны...» «Сокол ясный, головы...» «Брожу в редеющем лесу...» На отъезд гостя Северная почта Сонет («Ты, Муза, недоверчива к любви...») Колыбельная («Зимний вечер лампу жжёт...») Песня «Он знал, что эта боль в плече...» Отрывок Отрывок «Пришла зима, и все, кто мог лететь...» Народ Настеньке Томашевской в Крым «Смотритель лесов, болот...» Услышу и отзовусь Сонет («Выбрасывая на берег словарь...») Прощальная ода Чаша со змейкою Einem alten Architekten in Rom
Я делаю из себя человека
  • 1957
  • 1958
  • 1959
  • 1960
  • 1961
  • 1962
В северной деревне
  • 1963
  • 1964
  • 1965
Конец прекрасной эпохи
  • 1966
  • 1967
  • 1968
  • 1969
  • 196*
  • 1970
  • 1971
Продолжение пространства
  • 1972
  • 1973
  • 1974
  • 1975
  • 1976
Американский гражданин
  • 1977
  • 1978
  • 1980
  • 1981
  • 1982
  • 1983
  • 1984
  • 1985
  • 1986
Развалины геометрии
  • 1987
  • 1988
  • 1989
  • 1990
  • 1991
  • 1992
  • 1993
  • 1994
  • 1995
  • 1996

Полевая эклога

Стрекоза задевает волну 
и тотчас устремляется кверху, 
отраженье пуская ко дну, 
словно камень, колодцу в проверку, 
чтобы им испытать глубину 
и захлопнуть над воротом дверку. 
  
Но нигде здесь не встретишь ведра, 
ни тарелки, ни банки, ни склянки. 
Пустота, ни избы, ни двора, 
шум листвы, ни избы, ни землянки. 
Сруб колодца почти до бедра, 
неумолчно кричат коноплянки. 
  
Остаётся возможность во тьму 
на верёвке с шахтёрской корзиной, 
через блок перекинув тесьму, 
распростившись глазами с низиной, 
опуститься в «бадье» самому 
в глубину на полёт стрекозиный. 
  
Пядь за пядью верёвка из рук 
вверх уходит, а звёзд и не видно. 
Чёрный мох наползает вокруг 
на венцы, так что все они слитно 
растворяются в сумраке вдруг, 
меж собой разделённые скрытно. 
  
Но до дна не достать; и темно. 
Вот и новый порядок смещений: 
приближается сверху окно. 
Мимо тянущих сыростью щелей, 
словно камень, уходит на дно 
отражение русских качелей. 
  
Перевёрнут напёрсток ведра, 
шум листвы – словно гомон овечий. 
Сруб избы достаёт до бедра, 
да и церковь здесь в рост человечий. 
Под ногами чернеет нора, – 
только ноют суставы предплечий. 
  
Кто же ты, гулливер из лесов, 
распростившийся с сумрачной пущей, 
отодвинувший ногтем засов, 
но протиснуться в дверь не могущий, 
твердо помнящий принцип весов, 
но из лужи из пригоршни пьющий. 
  
Неужели считаешь и ты 
(и ничто уж не сдвинет с решенья, 
даже вкус и окраска воды), 
что на дне стрекозы отраженье, 
как и прежде, среди темноты 
одиноко лежит без движенья. 
  
Заморозь и куски раскроши, 
но в осколках его не увидишь. 
Разведи в ней костёр, осуши, 
но глазам не представится Китеж. 
Или ветром её оглуши... 
Но ничем уж ума не насытишь. 
  
Неужели, считаешь, она 
холоднее и глубже колодца, – 
ведь поверхность не слишком темна. 
Но напёрсток напялить придётся, 
добираясь ладонью до дна, 
чтоб не смог невзначай уколоться. 
  
Если что-то над грядкой встаёт, 
значит, каждый микрон в ней прополот. 
Что ж, пошарь, пусть ладонь поснуёт 
по грязи и почувствует холод. 
Там, где плоть до воды достаёт, 
дух ещё и не брался за ворот. 
  
Есть доска и найдётся бревно, 
возвести можно крышу над частью 
этой лужи, пробить в ней окно 
и со всею возможною страстью 
устремиться мизинцем на дно; 
но конёк заскребёт по запястью. 
  
Где «колодец»? Дощатый этаж, 
облака и листва без просвета, 
мох, венцы, остальной антураж 
не дают тебе больше ответа. 
Где «колодец»? Молчащий пейзаж 
неподвижно глядит на атлета. 
  
Где же он? Видно, там, где весы 
замирают, пусты, одинаки. 
Может, там, где во время грозы 
прибавляется только что влаги. 
Или там, где биплан стрекозы 
распростёр свои крылья во мраке. 
  
Долго ищешь. Пора бы найти 
хоть обломок «пилотского» кресла. 
Пару щепок верёвкой срасти – 
вот и крылья, лишь краска облезла... 
Но не сбейся в сравненьях с пути: 
стрекоза исчезает, исчезла. 
  
Настоящий изгнанник с собой 
все уносит. И даже сомненью 
обладанья другою судьбой 
не оставит, как повод к волненью. 
Даже дом деревянный с трубой 
не уступит крыльца наводненью. 
  
Отраженья – тем более. Страх 
их на тусклой поверхности косит. 
Если плоть превращается в прах, 
как о том же двойник не попросит. 
«Уноси нас с собой на крылах». 
Стрекоза их, конечно, уносит. 
  
Нет, не тот изгнанник, кого 
в спину ветер, несущий проклятья, 
подгоняет, толкая его, 
разрывая любые объятья, 
в бедный мозг, где сознанье мертво, 
проникая сквозь ветхое платье. 
  
Нет, не тот, кто виденьями полн, 
начинает тонуть в половодьях, 
как Назон возле сумрачных волн, 
ненавидящий душу и плоть их, 
словно бурей застигнутый чёлн, 
проклиная их ропот. Напротив. 
  
Это тот неуёмный пловец, 
рассекающий грудью озёра, 
шум листвы, словно гомон овец 
различающий скрытых от взора, 
над которым пернатый певец 
распускает все краски убора. 
  
Нет, не тот. И не тот, кто везде 
даже собственной тени несносен, 
кто себя не встречает в воде 
меж верхушек листвяных и сосен. 
И не тот, кто рукой в пустоте 
шарит так, что под кожею просинь. 
  
Настоящий изгнанник – никто 
в море света, а также средь мрака. 
Тот, чья плоть, словно то решето: 
мягче ветра и твёрже, чем влага. 
Кто бредет по дороге в пальто, 
меньше леса, но больше оврага. 
  
Что ж. Замри и смотри в небеса 
до поры, когда облачным пряжам 
нужно вдруг превращаться в леса, 
становиться оврагами, скажем, 
набегая кустом на глаза, 
обращаясь к сознанью пейзажем. 
  
В близоруком величьи своём, 
с коим взгляд твой к пространству 
прикован, 
скрыто чувство, что странный объём, 
как залог тебе долгий, дарован, 
что от всякой прогулки вдвоём 
и от смерти вдвоём – застрахован. 
  
Звук стучит по воде, словно плеть 
(только брызги над ней не взлетают), 
проникая поверхность на треть 
(и круги растворяются, тают). 
Невозможно рубцы рассмотреть. 
Только тучи удары считают. 
  
Коноплян... коноплянки кричат, 
и Борей заглушить их не в силах. 
Только срубы колодцев торчат, 
как дома на татарских могилах. 
Дует ветер, и волны мельчат, 
и верёвки бушуют в стропилах. 
  
В низкорослой стране ты не весь 
продолжаешь упорно круженье 
(дом закрыт и в колодец не влезть), 
где помимо законов сложенья 
заключается главная спесь 
в том, что в лужах здесь нет отраженья. 
  
То ли слёзы здесь глуше угроз, 
то ль на волнах других, то ли тьмою 
заглушается ропот берёз. 
То ли тот, кто здесь бродит с сумою, 
ищет ос, а находит стрекоз 
даже осенью, даже зимою.
Alt + ↑
Alt + ↓
Esc
По твоему запросу ничего не найдено. Попробуй изменить его!